«“Когда Господь хочет испытать нас на прочность…”. А хочет ли нас постоянно испытывать Бог? Если да, то зачем? Ради чего? Если мы — дети господни, разве не логично, что он нас бережёт? Старается провести за руку мимо бед и испытаний, которые мы устраиваем сами себе в попытках обрести смысл жизни, что так далёк от философских предположений?

А если мы — лишь муравьи в банке, что стоят на полке где-то в дальнем кабинете небесной канцелярии. Вот мы спокойно почиваем на краю ангельского стола или и вовсе падаем в вечности, всё никак не достигнув бетонного, или какой он там у них, пола, чтобы, наконец, разлететься на сотни тысяч осколков, исколоть маленькие муравьиные лапки и утонуть в реках собственной крови под короткий вздох ангела. И последними словами, под которые вымрет человечество, станут: “Ну вот, новых теперь создавать”».

Свет в комнате погас, и я оказалась будто бы на сцене театра, где луч прожектора направлен только на тебя. Голубые глаза, столь светлые и чистые, сосредоточены, будто бы пытаются не упустить ни малейшей детали, увидеть даже крошечную ворсинку на моём платье. Спина заболела от непривычного слишком ровного положения, и я попыталась немного ссутулиться, но почувствовала, как электрический разряд заставил меня снова выровняться: стоило тебе прикоснулся лишь кончиками пальцев, и моё тело просто перестало слушаться.

Нет главнее человека, кажется, что весь мир, затаив дыхание, ждёт твоего пробуждения и начинает день с тобой. Снова смотришь на меня, и фантазия рисует образы тепла и покоя, растекающиеся внутри, но в животе почему-то так сильно трепещут бабочки, что впору согнуться, упасть на землю, обняв колени руками, но тело не слушается. Оно мне не принадлежит.

Ты красивый. Мне так кажется. Не могу сфокусироваться и увидеть лицо, что инстинктивно считаю самым добрым на свете. Говоришь, но не могу разобрать слова. Кажется, уголки губ потянулись вверх: я сделала что-то хорошее? Ты мной доволен? Шепчешь, но я не слышу. Кровь стучит в висках, руки и губы немеют, но ты лишь улыбаешься. Наверное.

Вижу себя со стороны: собираюсь куда-то, а ты стоишь в тёмном углу. Наблюдаешь. Мне тебя не видно, зато ты всегда держишь меня на мушке. Вот я уже еду куда-то, переднее сидение такое скользкое и неуютное, хочется на ходу открыть двери и выпрыгнуть. Ты строго сзади меня и сверлишь взглядом подголовник. Хочешь натянуть мои невидимые нити, чтобы я не сбежала? Куда же я от тебя сбегу, любимый? Любимый? Чей? Мой? Не помню...

Хочу, чтобы ты мной гордился. Сделаю всё, что могу и что невозможно, лишь бы улыбнулся, никогда не отпускал мою руку и держал меня так крепко, как можешь. Прикоснуться бы самой кончиками пальцев к тебе… к солёной от слёз щеке. Притулиться тихонечко рядышком, не смея поднять полный вины взгляд. Я бы отдала всё, что у меня есть, тебе. Посмотри на меня. Пожалуйста. Скажи мне хоть пару слов.

Стоп. Где ты? Куда подевался? Затылок болит, руки и ноги обмякли. Струйки крови медленно заливают пол. Он же был чёрным… Почему теперь алый? Ты вырвал все нити разом и ушёл, потому что я наскучила тебе? Обещал любить до смерти, но не уточнил, до чьей? Жалкий трус! Ублюдок! Я найду тебя и придушу голыми руками!

Очередное утро смешалось в бодрящий поток мыслей, от которого накрыло тревогой, едва ли я продрала глаза. Дважды проверила пульс: классически на запястье и положив указательный и средний палец на яремную ямку. Почему-то мне всё время кажется, что даже собственное сердце хочет меня запутать и обмануть. Ещё раз зажала большим пальцем венку на запястье.

— Где-то 70 ударов в минуту, плюс-минус 10, — сонно пробубнила я.

То, насколько медленно я вытягиваюю ноги из-под одеяла и одновременно беспечно зеваю, привело к судороге, да такой, что выбросило из кровати меня быстро и пульс стал интересовать уже в самую последнюю очередь. Пару прыжков на «здоровой» ноге и, едва удерживая равновесие, поплелась на кухню. Утро дождливое и угрюмое, контрастирующее со сном, где мне было так хорошо. Хорошо? Серьёзно? Бр-р-р. Видимо ещё не проснулась. В комнате пахнет терпким чаем с корицей и хлебом. Я взяла любимую до жути уродливую кружку и покрутила на свет. Показалось, будто старая трещина на ней разрослась. Даже если и так, она останется заложницей в моей обители. Прямо как я.

Уже пятнадцать лет меня преследует один и тот же сон. Чувствую себя каждый раз невероятно разбитой, словно никогда не удастся выбраться, исправить главную ошибку в моей жизни. И ведь действительно. Я уже свыклась, что это навсегда, бесповоротно и от меня не зависит. Может, и хорошо.

Мнимая вина за исчезновение таинственного кукловода и боль, как топливо, питает меня всю жизнь, не даёт совершать опрометчивые поступки. Она сделала меня до тошноты осторожной и мнительной, может, и не самым добрым человеком на свете, но стремящимся к доброте. Кажется, что скажи я грубое слово или в сердцах накричи на кого-то — тотчас из меня вытащат невидимые нити и оставят истекать кровью.

Парадоксальное, разрывающее изнутри чувство никчёмности так нежно и горько царапает душу. Никогда не замолить, не исправить, не выплакать, и прощена я не буду. Неважно, понимаю ли я, в чём виновата или нет. Будто бы мой удел, основная цель — быть кроткой тенью себя самой, наблюдать за жизнью издалека.

Может этот сон — и есть ворота в ту версию жизни. Лишь так я получаю шанс на секунду, буквально несколько минут в этом тягучем небытие почувствовать и испытать то, что я никогда не чувствовала. Иногда кажется, что я инстинктивно тянусь к какому-то чувству, которого ещё не нашли учёные. Его нет на этой планете, а я упорно ищу. Хоть оно мне точно не будет подвластно, пока я знать не знаю человека из сна, чьи воспоминания проживаю, с кем делю это забвение, реален ли он. Эта не моя вина и травма. Не моя, но боль испытываю я. Это не мой грех, но расплачиваюсь я.

Самое долгое горе, тьма, глубокая до оцепенения, при этом редчайший драгоценный камень, та светлая грусть, от которой и тепло, и больно. В моём лишённом событий и эмоций бытие, это единственное, что напоминает о том, как же ценна жизнь и благостно быть человеком. Чувствуя боль и разочарование от самой себя, я также чувствую отголоски того огромного счастья, что когда-то было «моим». Пусть прошлое мне и не принадлежит, я храню эти воспоминания, а значит, оно и моё тоже.

Я поставила тостер на стол и потёрла глаза. Опять понесло. Иногда слишком сложно остановить поток мыслей в голове, особенно когда зацепился, как об гвоздь рубашкой: дёргаешься, ткань с хрустом рвётся, а ты ещё быстрее ёрзаешь в надежде выпутаться из этой дурацкой ловушки, в которую сам и попал. А вот в глаза не долбился бы, и рубашонка цела бы была, и нервы.

Такой поток мыслей не самый дурной и печальный. Вот помню, прошлой осенью проснулась и поняла, что я — недопечённый хлеб. Помню, как открыла блокнот и с видом мудреца-старца записала:

Я как недопечённый хлеб — снаружи, может, и выгляжу сносно, но внутри мягкая раскуроченная жижа. Вот бы меня воспитали иначе. Не потеряла бы тогда ту лёгкость, с которой уходила оттуда, где мне плохо, где я чувствую себя лишней. У меня нет стержня, храбрости, нет чувства гордости. Только мягкая липкая хлебная жижа, намертво, как клей, прилипающая к людям, которым, как мне кажется, я чего-то должна.

Сейчас я растеряла последние крохи самоценности, став безликой, тенью капризного большого ребёнка, который только и делает, что канючит, кричит и жалуется. Тогда, много лет назад, я купалась в любви, сейчас — смотрю на жалкое отражение прошлого в зеркале и наблюдаю, как каждый день отдаляет меня от счастья, приводя к точке невозврата, ко дню, когда меня не станет.

Так что сегодня ещё позитивное начало дня. Хоть хлебом себя не считаю, или там макаронным изделием. На этой прекрасной волне, закинув на тарелку кусок засохшего хлеба и ломоть сыра, грузно приземлилась на диван. «Нет главнее человека бла-бла-бла, ага, шиш», — повторила я кусочек монолога из сна и криво улыбнулась.

Цикличный сон о незнакомце стал частью меня, той, без которой уже сложно себя представить. Это всё — попытки моего разума отбалансировать собственную эмоциональную скупость или я просто конченная? Или я его знаю, но, как в мрачных детективах, мозг вытеснил травмирующие воспоминания?

Зуб предательски заныл после небрежного укуса недобутерброда. В календаре запланированные дела отсутствуют, а значит, можно лениво чесать себе бока, да тискать кошачью тушку. Ирония жизни состоит в том, что как только ты максимально расслабишься, само пространство начинает легонько подрагивать, а воздух вдруг покрывается тонкой корочкой льда, такой молодой и нежной, которая вот-вот треснет от случайного тяжёлого взгляда.

Зазвонил телефон. Брать трубку не хотелось, потому я помедлила и дала человеку по ту сторону фору в пять повторов монотонной пищалки, что стояла на звонке. Больше пяти — значит, дело серьёзное, меньше — может подождать до тех пор, пока не будет плевать. Пошёл шестой «пилик», и я, не глядя, взяла трубку.

— Я себя сейчас убью. Серьёзно, я очень серьёзно. Можешь со мной немножко поговорить?

Сонни убивал себя стабильно раз в месяц, и каждый раз причина была весомее предыдущей: на работе заставили работать; девушка вдруг была не такой удобной, как обычно; день начался, а он нет. Самая частая причина — случайная влюблённость, коих было немало, не увенчалась успехом, и так далее.

— Сонни, дружок, конечно. Что случилось?

— Опять Марси… Я просто больше так не могу. Я же её люблю, и меня разрывает на части от того, что я ей не нужен. Я ей не нужен, понимаешь? Мы же договорились встретиться в городе, посидеть в кафе, пофоткаться, прогуляться. Встретились мы, ага. Она как давай мне рассказывать, со сколькими мужиками она успела «сдружиться». Мне так больно было, так горько и одиноко.

Я больше никогда и никого не полюблю, это была любовь на всю жизнь, понимаешь? Одна она. Мой свет, мой ангел, моя возлюбленная, моя самая нежная, самая добрая. Я такой дурак, что не ценил её. Да, я сам во всём виноват, но почему она не может дать мне хотя бы один шанс? Я многого прошу?

Я перестала понимать его речь, потому что Сонни начал заходился в истерическом припадке, издавая звуки, похожие одновременно на то, как человек пытается спародировать ультразвук, и на маленького слепого котёнка, которого случайно разбудили, и он судорожно орёт в попытках подозвать маму.

Невольно зажмурилась, положила телефон на ухо и обеими руками потёрла виски. Каждый раз мне так хочется не самым деликатным образом вставить Сонни мозги, объяснить, что так жить и изводить себя нельзя, но собраться и рявкнуть на него так ни разу и не удалось, и не удастся сейчас. Тихо сделав глубокий вдох, полная решимости, взяла телефон крепко в руку и понизила голос.

— Не хотела эту тему поднимать, но уже не могу смотреть, как ты себя мучишь. Дружба с бывшими возможна, но разрыв нужно отболеть. Вы расстались месяца 3 назад, при этом почти ежедневно переписываетесь. Она контролирует твои финансы, ты недоволен тем, как и с кем она проводит своё свободное время. Чем больше вы видитесь и общаетесь на те же темы и с таким же назиданием, как раньше, тем больнее вам будет, тем хуже будет головешке, — укоризненно пробубнила я. — Более того, ты же в отношениях Сэрой. Согласись, странно порицать Марси за мужиков, а самому быть не одиноким. Ну и Сэра же, по твоим словам, — женщина-огонь. Кажется, и сам себя запутал, и меня.

— Нет, ты не понимаешь.

— Просто представь ситуацию, — надавила я, зная, что в такой ситуации важно не дать ему начать мусолить одни и те же факты , — тебе отрезали ногу. Ну. Вот отрезали. И там не знаю… Попросили отдать её на опыты, а взамен держи протез. Он не болит, не кровит, более того, он комфортнее твоей предыдущей ноги. Вот только вместо того, чтобы научиться ходить на протезе, понять всю лёгкость жизни с ним и кайфовать, ты забираешь ногу и приклеиваешь её на скотч. Ходить на ней невозможно. Она доставляет дискомфорт, но ты упорно наматываешь скотч и идёшь, а в рюкзаке таскаешь свой протез. И спине плохо, и ноге, даже протез в шоке. Береги протез, друг, раз ногу отрезали.

Повисла такая звенящая тишина, что та кучка извилин, которые скомпоновали этот бред в человекопредложения, казалось, сейчас выпрыгнет из черепной коробки и убежит в неизвестном направлении. Одно хорошо: когда меня несёт, это обезоруживает собеседника. Вот и Сонни перестал рыдать и, видимо, пытался осмыслить эту перекрученную метафору.

Я встала и подошла к окну. Туман стал верным спутником моего района. Уже третий день начинался с него и им же и заканчивался. Тем временем Сонни вдруг хрипло захихикал.

— Умеешь ты, братан, мозги поломать, конечно. Да, ты права, но я же не могу перестать чувствовать. Не знаю, как это объяснить: вот больно и всё, — дурацкая привычка называть всех из своего окружения братанами была для многочисленных братанов милой, но меня ужасно раздражает. «Братан» подразумевал близкого друга, считай члена семьи, но когда братаны — все в окружении, восторга уже не ощущаешь.

Сонни сложно назвать плохим человеком, но вот друг он никудышный. Иронично, но человек с такой нежной и тонкой душевной организацией крайне поверхностен к чувствам других людей. Сколько бы я ни пыталась быть открытой, рассказывать о своих переживаниях и печалях, получала на это скромное «Жесть, братан, даже не знаю, что сказать… Ты очень сильная! Держись там!» и дальше мы говорили о его переживаниях, которые, ну, понятное дело, были важнее моих. Я сбросила звонок и откусила ещё один кусок, погружаясь всё глубже в рефлексию недодружбы.

Бывало и хуже: он вычленял из моих откровений несколько болезненных мыслей, которые больше всего меня расстраивали, и приводил их в контраргумент, когда я пыталась его утешить. После нескольких таких стрел в мою броню я окончательно закрылась и превратила нашу дружескую коммуникацию в диалог утопающего и спасателя. Иногда он замечал, что я ничем не делюсь, и притворно расстраивался, но ровно до момента новой драмы, а она наступала едва ли не по нескольку раз на дню.

Однажды я решилась высказаться. Написала большое длинное письмо, долго подбирала слова и так и не отправила, так как побоялась, что Сонни и из этого устроит драму. Многое я вычеркнула и в итоге оставила кусочек на случай, если он снова вытворит что-то, что меня допечёт окончательно.

В мысли прорезается разрывающийся телефон, но снова погружаться в эту психологическую атаку ой как не хочется. Будь я похожей на мою бабушку, такой, что манипуляторов в бараний рог сворачивала, может, давно бы рявкнула, да что-то поменялось бы. Но я беру трубку, подавляя тяжёлый вздох.

— Ты там? Связь пропала, да? — опустошённо спросил он.

— Конечно, где мне ещё быть? Итак, что ты намерен делать? Может, отвлечёшься? Фильм посмотришь или спланируешь крутое свидание с Сэрой?

— Да надо бы, да. Фу, блин, меня аж трясёт. Может правда трясёт, потому что я не жрал ничего, но зато с такими потрясениями походу вернусь в свою минималку быстрее, чем хотел, — он хрипло засмеялся и закашлялся, — какой совет мне дашь? Мне сейчас пригодились бы твои мудрости. Про протез я понял, но мне бы что-то более применимое вот прям вчера.

— У меня нет советов, кроме как пить успокоительное и врубить что-то в наушниках, чтобы отвлечься. А если серьёзно, может хватит себя мучить уже? Тебе самому не надоело постоянно быть в стрессе? У тебя одна жизнь.

— Угу, — сухо подтвердил он.

— Хватит её тратить на людей, которые этого не ценят, обижают и доводят. Мир огромный, и в нём есть люди, которые тебе подойдут на 100%. Но их не найти, если постоянно пытаться кому-то что-то доказать, что-то склеить там, где это никому не нужно. И я сейчас и про Марси, и про Сэру. Подумай, чего на самом деле хочешь ты? Если ты будешь окружать себя неподходящими людьми, подходящие так и не появятся. Это капкан, ловушка, из которой вытащить себя можешь только ты сам, – подвела черту я, подавляя скопившееся раздражение.

Сони же ещё пару раз угукнул, несколько раз протянул «ну как мудро», «ну да, конечно, я должен выбирать себя» и другие банальности на банальности, которые ему предложила его покорная слуга.

Полчаса мы проговорили о том, какие фильмы недавно он посмотрел, какие планы на ближайшую неделю, про его кошку и, конечно, посплетничали про общих знакомых. Когда Сонни окончательно полегчало, он, как обычно, бегло попрощался со мной и бросил трубку, а я распласталась на диване без сил.

Просьбы и доводы, что нужно основательно лечить свою голову, работали ровно до 1–2 походов к психологу. Потом док становился слишком дорогим, и потому Сонни упорно глотал таблетки, выписанные психотерапевтом, запивал их ударными дозами алкоголя и всё больше походил на живое воплощение мальчика, который кричал «волки». И я, и его другие товарищи прекрасно понимали: однажды «волки» придут по-настоящему, но мы будем так обессилены, что можем невольно отвернуться и позволить ему справиться с ними одному. И волки его съедят.

Голова гудит. Отголоски истерики вперемежку с постоянным нервным кашлем взболтали мне извилины, как безупречный воздушный крем от искусного мишленовского повара. На плечо упала капля. Вторая. Третья. Я медленно подняла голову и поняла, что скучать мне не придётся. Угол потолка прилично так отсырел, чем подмочил мне и пол, и этот чудо-день.

Полный штиль вместо привычного потока мыслей привёл к гениальному решению — ведро, и проблема уже превратилась в неприятное обстоятельство. Мне бы забеспокоиться, почему новая крыша начала так неочевидно течь, но после головомойки единственное, что волнует — не позвонит ли он снова. Нужно вырубить телефон.

Из-за недавнего ливня дорогу к дому размыло, напрягаться и искать ремонтника просто нет смысла. Маленькие капли остро царапали дно металлического ведра, добавляя в мой быт нотку сводящей с ума монотонности. У меня даже настенных часов не было оттого, что не терплю повторяющийся монотонный звук, а тут это кап-кап-кап-кап.

Я подхватила остатки бутерброда и флегматично поплелась доедать их на улицу. По какой-то причине мне показалось это хорошей идеей. Я вышла и сделала ровно десять шагов в сторону калитки и поняла, что ничего не вижу. Ни что впереди, сзади, что по бокам. Туман какой-то неестественно плотный и густой. Инстинктивно попятилась, и как будто бы уже больше десяти шагов сделано, а двери обратно нет.

По телу пошла колючая дрожь, я с силой ухватилась за запястье и стала пытаться засечь пульс, но всё никак не могла его нащупать. Нерасторопно ткнула себя в яремную ямку, но только почувствовала боль и дискомфорт. Я понимаю, что сердце так колотится, что отдаёт пульсацией в уши, но не могла понять, насколько всё плохо. Челюсть свело, не разомкнуть.

С другой же стороны, эта информация мне всё равно никак не может помочь. Время перестало существовать. Веки тяжёлые и одновременно невесомые: я не могу ни сомкнуть их, ни широко раскрыть. Дымка, кажется, плывёт, окидывает меня и стягивает назад, прямо как волны, сделать даже шаг невозможно: от страха парализовало. От тумана почему-то жжёт ноздри и лёгкие, словно дышу одним сплошным табачным облаком. Или это жжёт в области сердца? Не понимаю. Дышу ли я? Умираю ли? Прибегаю к тяжёлой артиллерии:

«Господь — Пастырь мой; я ни в чём не буду нуждаться.
Он покоит меня на зелёных пастбищах и водит меня к тихим водам.
Он душу мою оживляет и ведёт меня по путям праведности ради имени Своего.

Пусть пойду долиной смертной тени, не устрашусь я зла, потому что Ты со мной;
Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня.
Ты приготовил мне пир на виду у моих врагов, умастил мне голову маслом, и чаша моя полна

Так, благо и милость да будут со мною все дни моей жизни, и пребуду я в доме Господнем многие дни»

Повторяю псалом в голове снова и снова, но ничего не меняется. Руки становятся тяжелее, я упорно пытаюсь себя ущипнуть, ткнуть, поцарапать, удостовериться, что всё это — сон, вымысел. Голова предательски кренится набок. К горлу подступила дурнота. Кажется, что вот заблевать себя — единственное, чего мне не хватает для полного счастья.

Интересно, я могу сломать себе шею? Чисто теоретически достаточно неудачно упасть даже с небольшой высоты. Вроде бы где-то тут был садовый стол, и я могла бы на ощупь на него залезть и спикировать вниз, сложившись креветкой. Либо можно «занырнуть рыбкой» со всей дури. Хотя… Там высота где-то метр. Вероятность травмы слишком небольшая. Привычное жизнелюбие испарилось, да так быстро, что впору подвергнуть критике все мои представления о себе.

Мне всегда казалось, что я — человек, отчаянно цепляющийся за жизнь, проживающий её в благоговейном страхе. В реальности же у моего жизнелюбия всегда были нюансы. «Обожаю жизнь! Хочу прожить до старости, НО: тяжело не болея; не испытывая острые, хронические, мучительные боли; не будучи брошенным, одолеваемым страхами и психическими отклонениями; никогда не застревая в загадочном тумане-убийце и т. д.». Я не думаю о вызволении, своих родных или о любимых котах, даже о загадочном мужике из сна вдруг позабыла, я отступила сразу же, без единой попытки побороться.

Три классические реакции на стресс: бей, беги и замри. Какая же досталась мне? Та самая, благодаря которой у главных героев выживальческих романов или героических кинолент появляется люфт времени. Пока таких, как я, замерших от ужаса, распиливает надвое демонический клоун, главный герой бежит за оружием, говорит свои пылкие монологи, пьёт чаёк на веранде, поправляет макияж — делает что угодно, ведь он получил дозу живительного адреналина, а не стоит, как идиот, и хлопает ресницами в ожидании смерти.

Пошатнулась и затылком почувствовала ледяное прикосновение металла.

— Дверь! Это дверь! — заорала я, забыв про иступляющую боль в челюсти, и резко обернулась, нащупала дверную ручку и буквально кубарем ввалилась в дом.

Звуки вернулись, равно как очертания предметов, вода с потолка продолжала капать на тряпку в ведре, а сердцебиение наконец постепенно замедлялось. Я положила правую руку на область сердца, левую на живот и стараюсь не просто дышать, а выдыхать страх. Этот способ я использовала с детства: представляла, будто я — шаманка или колдунья, иначе говоря — лекарша с волшебными руками, и если сосредоточусь, то смогу ими вытянуть всякую болячку.

Я концентрировалась на ладонях, пока не почувствовала нарастающее в них тепло. Затем представляла, как то, что у меня болит, превращается в чёрную, густую жижу, которую вытаскиваю «на свет». Одна рука лежала на болезненном месте, вторая упиралась в пол или кровать, выполняя роль «слива» чёрной жижи. Так я могла лежать часами, пока по чудесному совпадению боль не унималась.

Сейчас поступила также: представила, что мой страх материализовался в молочно-серую пену, которую заставила циклично циркулировать по телу. Перегоняя тревогу из одного места в другое, я не давала ей шанса остаться где-то надолго и подарить чудесные ощущения онемения руки или жжения в области лопатки, что так легко перепутать с надвигающимся инфарктом.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я встала. Лопатки свело от слишком прямого положения. Медленно перевернулась на бок и опёрлась на локоть, чтобы приподняться. Болит всё: колени горят, грудину жжёт, ноздри сухие, в колючей запечённой крови, на боках и бёдрах виднеются следы от царапин и пятна от щипков разных размеров. Только сейчас, когда я обратила на них внимание, они предательски заныли.

Ноги трясутся, как после веломарафона, но я упорно иду на кухню, игнорируя раздражающее вибрирование от кончиков пальцев до копчика. Вытащила из раковины кружку с недопитым чаем и осушила в один глоток. Нужно посмотреть в окно и оценить степень проблемы. Затем набрать кого-нибудь и спросить, какая обстановка в городе. Сзади послышалось неуверенное шуршание ключом в замочной скважине, после пары попыток кто-то силой дёрнул дверную ручку и вошёл в дом.

— Гном, выползай из берлоги! Теона, ты если решила превратиться в отшельника-затворника, будь так любезна получить водительские права, чтобы ездить из своей глуши за продуктами. Ну либо чтобы поглазеть на друзей, даже таких чертовски сексуальных, роскошных и занятых, придумывай более креативные предлоги.

В дверях застыл Корвин — двухметровая статуя греческого бога, а не человек. Старый друг, единственный, который знал обо мне больше, чем я сама. Он точно не был напуган, привычная ухмылка могла рассеять любые тучи, метафорические, конечно, не такой убийственный туман. Вальяжно вошёл, на ходу снимая кроссовки, и вместе с ним ворвался тёплый и свежий ветер, наполнявший комнату ароматом ранней осени. Видимо, мои вытаращенные глаза и поднятые брови немного его смутили: он робко сделал пару шагов навстречу мне и застыл в недоумении.

— Не заболела? Выглядишь прям плохо, — он бегло окинул взглядом синяки.

— Ты… Ты как приехал? Там... Я... Туман и… Не видно было и я…, — голос дожит, челюсть всё ещё ноет, и каждый звук будто царапает в горло.

— Ты о чём? В окно давно смотрела? Ну или в прогноз погоды? — Корвин ритмично барабанит по столешнице, имитируя стук дождя. Ведро с тряпкой абсолютно сухие, как и потолок.

Я обернулась и зажмурилась. Ветер всколыхнул штору, и яркий луч солнца взял мои глаза на свою снайперскую мушку. Погода за окном была, мягко говоря, идеальной. Но тогда оставался один банальнейший вопрос: «Что это, мать его, было?».

*******

В моём воображаемом коробке было 120 спичек. Именно столько лет я в идеале хотела бы прожить. Будь я ещё большей оптимисткой, в коробке было бы не меньше 300 спичек, но куда мне, я же не мифическое существо, а обычный человек, которого ночами душит страх смерти. Куда бы я ни пошла – он рядом, шлёпает в такт с сердцебиением, то ускоряется, то замедляется.

Нежно придерживает меня за локоть, когда я дрожу от панической атаки. Руки у меня на плечах, когда я смотрю на себя в зеркало и вижу, как годы летят, царапая лицо, оставляя борозды морщин.

Погружаюсь в мысли и смотрю в мою заветную коробочку. 30 сгоревших спичек. А есть что-то рядом? Может, дети, деньги, статус, уважение родителей. Глубоко засовываю руку и вытаскиваю фантики от конфет, мангу, шикарный пиджак из секонда, но вот ни серьёзных достижений, ни самоуважения там не нахожу. Логично. Чтобы такое найти, нужно оное положить. А я забыла. Я вообще забываю всякие мелочи по типу любить себя, уважать, ценить, баловать, уходить оттуда, где плохо, мелочи же. Вот, например, что с меня посмеялся физрук в 7 классе – это важно, это нам нужно.

Как умирала бабушка, сгорев за несколько дней до степени, что не узнавала никого и кричала бессвязные звуки в больничной палате. Как я пришла с букетом к самому родному на свете человеку, а встретила маленькое иссохшее тело, которое уже могло только мычать.

Как гладила её по голове и говорила, что она выздоровеет и мы впервые в нашей общей жизни сходим в театр и то, как на мгновенье взгляд вдруг стал живым и осмысленным, стал снова её взглядом. Как скатилась маленькая слезинка и больше разум её не возвращался, а на следующий день она умерла. Это нужно вспоминать ежедневно, хоть прошло уже много лет.

В моём воображаемом коробке имеют вес только спички, потому что разум до холодного липкого пота боится смерти. Смотрю на них, перебираю между пальцами, пытаюсь аккуратно почистить сгоревшие в надежде, что они снова станут новёхонькими и я вернусь в юность, но они рассыпаются и пачкают мне руки. Невзрачный помятый коробок.

Мысленно зажигаю одну из спичек. Вспышка. Сижу за столом и записываю мемуары мамы, понимая, что никогда их не опубликую, ведь это разрушит мою жизнь и навсегда отрежет от семьи отца. Знаю, что они помогли бы тысячам женщин, но кто я такая, чтобы очернить память той, что любила меня так сильно, как только может бабушка любить внучку? Как сказать во всеуслышание что-то дурное о её сыне?.

Вспышка. «Ты там записываешь?». Пишу историю про моего деда, которого видела один лишь раз. Силуэт мужчины протягивает мне шоколадную конфету. Он уходит, мама выбрасывает её в мусорное ведро. «Мы не знаем, сколько она у него лежала и где он ей взял». Кто был этот человек? Я никогда не узнаю. Спрашиваю о нём маму. Вспышка

— Ты опять уснула? Тео, карета прибыла, следующая станция — дом родной, – театрально-гнусаво протянул Корвин.

Говорят, что мозгу не нужно отдыхать и яркие сны его нисколько не утомляют. Зато они чудесно утомляют меня. Нехотя разлепила глаза и уставилась на стеклянное трёхэтажное здание. Потоки людей, как молодые устья реки, текут размеренно и чинно, словно единый, отлаженный до идеала, механизм. Здесь нет места случаю, злой рок над нами не властен, всё было, так как этого захотел небесный отец и будет по его же велению. Закатное солнце уже не слепит, но заставляет уворачиваться от солнечных зайчиков, растянувшихся в прыжке со «стекляшки» до окна машины.

— Точно уверена? Кто я такой, чтобы тебя отговаривать, но ты действительно считаешь это хорошей идеей, учитывая, что рассказала мне утром? Галюны — штука серьёзная. Ты бы лучше в домик с мягкими стенами сперва. Да и я с тобой. Будем друг другу из палаты в палату апельсины перекидывать.

— Куда уже деваться, Корвентинио. Если не знаешь, куда идти — возвращайся домой. Я либо разберусь в этом раз и навсегда, либо окончательно свихнусь, чего ой как не хотелось бы. Если подсознание так упорно пытается мне что-то сказать, значит, нужно передать микрофон и внимательно послушать.

— Это понятно, но вот так собраться за пару часов, впихнуть мне на передержку Самсона и помчаться за тысячу километров без плана, предупреждения родных… Ты правда считаешь это мудрым и взвешенным решением?

— Нет.

Озираясь, будто бы вор-неумёха, я вышла из машины и глубоко вдохнула тёплый аромат автовокзала: смесь больших надежд, солёных слёз прощания и неловких мужских рукопожатий. Водрузила на плечо рюкзак и подошла к Корвину. Он опёрся об капот машины, трясущимися пальцами подкурил неплотную табачную самокрутку. Я ударила его лбом в плечо и встала на цыпочки, чтобы приобнять эту добрую и тревожную скалу.

— Прорвёмся.

— Да я и не сомневаюсь. Ты хоть звони иногда. И если вдруг пропадёшь без вести, я Самсу твою отправлю работать на картель. Так что в твоих интересах вернуться.

Мы крепко обнялись. Если быть честной, я не уверена, что вернусь, равно как не уверена, что сейчас вообще куда-то еду. Если это всё — один большой и насыщенный сон, надеюсь, я не забуду его после пробуждения, так как, как мне кажется, он станет последним. Либо в жизни, либо в головоломке этого повторяющегося цикла, где кукловод, тот, от которого мозг медленно плавится, ждёт меня, притаившись в самом тёмном, чёрном, липком уголке подсознания.

Библия, Псалти́рь, 22 Псалом Давида.